к
и
н
селке живете?
- Нет, - отвечает, - я не здешний. Я просто, - говорит, -
по лесу хожу.
Вот, думаю, тебе на. По лесу ходит. Может, думаю,
/разбойник какой или беглый?
А он словно мысли мои прочел - улыбнулся, морщинки
возле глаз так и залучились.
- Вы, - говорит, - не думайте дурного. Я не сумасшед-
ший и не преступник. Я травник. Травы, корешки лекарствен-
ные собираю и сдаю. Из них потом фармацевтическая фабрика
лекарства делает. Этим и живу. Раньше в артели работал, а
недавно один решил. Вот и хожу один.
..
- Так ведь, - говорю, - сейчас травы-то почти нет -
только-только показалась.
- Правильно, - говорит, - я ландыши собираю.
- Как? Они ведь, - говорю, - отцвели.
..
- Тоже верно, - улыбается, - цветки-то отцвели. А пло-
ды - в самый раз для сбора. Вот, полюбуйтесь.
..
И рюкзак свой потертый развязывает.
Подсел я ближе, смотрю, а в рюкзаке у него сплошь
разные пакеты целлофановые: в одних - кора, в других - ко-
решки. А он вынимает самый большой пакет, развязывает и
говорит:
- Это и есть плоды ландышей. Они в медицине очень
широко используются.
Гляжу, полный пакет красных бусинок, ландышами от
них совсем не пахнет.
- Да, - говорю, - цветы-то я всегда замечал, а вот пло-
ды - впервые вижу.
А незнакомец улыбается:
- Ничего, - говорит, - бывает. Вы, - говорит, - город-
ской?
- Да, - говорю, - из города.
Он улыбнулся и ничего не сказал.
А солнце уж поднялось, припекать стало. Незнакомец
свой ватник скинул, рядом на березу положил. Под ватником у
него военная гимнастерка без погон оказалась, а на ней целый
квадрат орденских ленточек. Штук не меньше двадцати. Сразу
видно - не обошла война человека. Щурится он на солнышке и
достает из кармана кисет. И кисет, прямо скажем, странный.
Не простой. Сам я курением никогда не баловался и во всех ку-
рительных тонкостях не силен. Но кисеты видел - приходи-
лось, давно еще, в детстве. Тогда многие старики курили труб-
*
ки или самокрутки. И ничего, скажем, ничего особенного в тех
кисетах не было - обычные кожаные или матерчатые мешочки с табаком. А этот - особенный, весь потертый, с узором, со
шнурком шелковым. Да и сшит из какой-то тонкой кожи, напо-
добие лайки. Видать, не нашего пошива.
Незнакомец его бережно на колени положил, развя-
зал, достал бумажку и принялся за самокрутку.
Тут я не выдержал и спрашиваю:
- Простите, а что ж это у вас за кисет такой?
Он повернулся, улыбается и переспрашивает:
- А какой - такой?
- Да, - говорю, - особенный. Басурманский прямо.
- Басурманский? - переспросил он и головой качнул.
Хоть улыбаться не перестал, а в глазах что-то вроде укора
промелькнуло. - Эк вы, - говорит, - басурманский.
.. Какой же
он басурманский? Его самые что ни на есть русские души сши-
ли.
И замолчал.
Молчу и я. Неловко мне, что невпопад спросил челове-
ка.
о
А он тем временем свернул самокрутку, раскурил, не
ш
полянку знакомую,
торопясь, а кисет не убрал. Держит его на ладони, разглядыва-
ет. И в лице у него что-то суровое появилось, словно сразу по-
старел!» оно.
£
Посидел он так, покурил, а потом и говорит:
- Вот насчет того, что - необычный, это вы правильно
сказали. Кисет этот и впрямь необычный. У меня с ним, прямо
скажу, вся жизнь связана.
- Интересно, - говорю, - как же это так?
- Да вот так, - отвечает и, покуривая, на солнышко
щурится. - История эта давно началась. Сорок лет назад. Еже-
ли у вас и впрямь интерес к кисету имеется, - расскажу вам
эту историю.
- Конечно, - говорю, - расскажите. Мне действительно очень интересно послушать.
Докурил он, погасил окурок и принялся рассказывать.
- Родился, - говорит, - я в деревне Посохино, что под
Ярославлем. Там детство мое белобрысое да босоногое прошло.
Там и юношествовать я начал. А тут - война. Не дала она мне,
проклятая, даже и поцеловать мою подружку - двадцать тре-
тьего июня в восемнадцать лет пошел добровольцем.
Бросили нас, пацанов, под Киев. Из всего полка за три
дня боев осталось сорок два человека. Все иссеченные, обод-
ранные. Вышли из окружения. Потом отступали. А отступле-
ние, мил человек, это хуже смерти. Никому не пожелаю. Идем,
бывало, через деревни, а бабы да старики выйдут, возле изб
станут и стоят молча - смотрят. А мы - головы опустив, идем.
Идем, а у меня так сердце в груди и переворачивается. А в
глаза им взглянуть не могу.
.. Так прошли мы до самого Смолен-
ска, а там в одной деревеньке остановились на привал пятими-
нутный - ремень подтянуть да портянки переменить. И вот,
мил человек, стукнул я в окошко одной избы, - чтоб, значит,
воды испить вынесли. И выходит ко мне девушка - моя ровес-
ница. Красивая, синеглазая, русая коса до пояса. Я сразу и
язык проглотил - думал, тут кроме стариков да старух и нет
никого. А она без слов поняла мою просьбу, вынесла воды в
выпил, и, признаюсь, показалась она тогда мне слаще всех вин и нектаров. Отер губы рукавом, передал ей ковшик и говорю:
- Спасибо тебе.
А она тоже смотрит на меня во все глаза, я ведь, не
скрою, тоже парень видный был.
- На здоровье, - говорит. - А вы, - говорит, - курящий?
- Да, - говорю, - покуриваю слегка.
Тут она ушла и вскоре возвращается, а в руке у нее
ПШІОЧ
51
предыдущая страница 51 ПТЮЧ 1997 04 читать онлайн следующая страница 53 ПТЮЧ 1997 04 читать онлайн Домой Выключить/включить текст