кисет. Вот этот самый кисет. В ту пору он совсем новый был. И
молвит она мне такую речь:
- Этот кисет, товарищ солдат, сшила я недавно. Хотела
_
своему брату послать, да вот пришла на него похоронка неде-
г
лю назад. Погиб он под Гомелем. Возьмите вы этот кисет. В нем
и табак хороший. Я еще до войны в городе покупала.
И протягивает мне кисет.
Ну, коли такое дело, взял я.
- Спасибо, - говорю. - А как тебя звать?
- Наташей.
- А я, - говорю, - Николай.
И тут она меня за руку берет и говорит:
- Вот что, Николай. Есть у меня к тебе одна просьба.
Пообещай мне, что курить ты отныне бросишь и не закуришь
до тех пор, пока наши Берлин не возьмут, одолеют врага, - тог-
да сразу и закури.
Удивился я такой просьбе и такой уверенности в на-
шей победе. Но сразу пообещал. И скажу вам прямо - от эдакой
уверенности и сам я тогда словно силы набрался, крепче стал.
Будто в сердце у меня какой-то переворот сделался. Всю вой-
ну кисет Наташи у сердца хранил, а глаза ее не мог забыть ни
на час. Во время самых тяжких боев помнил я их и видел пе-
Я помню, ночью, £
ред собой.
.. Короче, ходил я огненными военными тропами все
четыре года. Москву оборонял, Ленинград освобождал, потом
на запад пошел. Брал Киев, брал Варшаву. Брал и Берлин. И
рейхстаг брать мне пришлось. В то время был я капитаном, ко-
мандовал батальоном. Трижды ранен, трижды контужен. Ме-
далей - полная грудь. Четыре ордена. И вот, мил человек, взя-
«V
.
ли мы рейхстаг, добили зверя в его логове. И хоть тяжелый,
кровавый бой был, а вспомнил я про Наташин наказ, как толь-
ко закричали все вокруг “ура!” - достал кисет, развязал, насы-
пал табаку в клочок армейской газеты, свернул самокруточку
и закурил. Закурил.
.. И вот что скажу - слаще той самокруточ-
ки ничего не было. Курил я, а сам слезы кулаком вытирал. Как
говорится - поработали, добили кровавого гада, теперь и покурить можно.
..
Ну, а потом пришла ко мне беда. День Победы, пора
домой ехать, а тут нашлась в полку черная душа - оклеветали
меня перед начальством, и арестовали солдата. Поехал я по
злому навету в Сибирь лес валить. И валил его вплоть до двад-
цатого съезда нашей партии. И все это время кисет Наташин
со мной был. Лежал у сердца. В лютые сибирские морозы со-
гревал он меня, не давал духом пасть. А Наташино лицо так и
стояло перед глазами. Тяжело мне пришлось - не скрою. Но -
выжил, а главное - злобы не нажил. Вернули мне в пятьдесят
шестом партбилет, устроили на работу в роно. И как только
первые выходные выдались - сразу в Смоленскую область по-
ехал. И аккурат в ту самую деревню. Быстро нашел ее. Да
только Наташиного дома найти не смог. Нет его. В войну всю
деревню немцы сожгли, после в сорок шестом ее заново строи-
ли. А Наташа, как мне в ихнем сельсовете сказали, еще в сорок
первом в партизаны подалась. С тех пор ничего про нее не слы-
хали. Отряд был из небольших и вскоре ушел в Белоруссию.
Вот, мил человек, дела какие. А главное, она ведь с бабушкой
жила, родителей еще до войны потеряла. А бабуля уж давно
померла. Так что концов родственных никаких не осталось. Но
хоть фамилию узнал. Поляковой она была. Ну и начались по-
иски Наташи Поляковой. Ох, и поскрипели тогда мои ботиноч-
ки. Четыре года искал я свою Наташу. И нашел. Нашел! Напи-
сали мне, что живет она в городе Одессе. Полякова Наталья
Тимофеевна, 1923 года рождения. Взял я отпуск за свой счет и
поехал в Одессу. Нашел улицу, нашел дом. Вошел во двор. Подсказали мне квартиру номер шесть. Стучу. Открывает мне моя На
За шестнадцать лет она совсем не изменилась. Ну, чуть-чуть только. Косу не остригла, и глаза все
- Здравствуй, - говорю, - Наташа. Вот я тебя и нашел.
А она смотрит так удивленно и спрашивает:
- А вы кто?
^
Тут я ей кисет показываю. Она поглядела, руки к лицу
/
поднесла, подняла так левую, а после юбку теребит и так по-
трогает, потрогает и отпустит, а ногой качает и меня все тянет
за рукава. А я стою с кисетом и плачу. А она присела и ногами
так поделает, поделает и стала рукой колебать, чтобы выпря-
мить шнурок, а то он немного крив, когда не в натяжении, по-
тому что в кисете был табак “Дукат”. И вот так вот мы пошли в
квартиру, или, вернее, в комнату, а она была немаленькой. На-
таша так головой покачает, покачает и снова рукой делает,
чтобы подавать, чтобы я шел вдоль, вольно. А кисет я опустил
и решил возле шифонера. И тут все положеное, как последова-
тельно говорили о главном, о фотографиях. Я плакать не умел,
но стал говорить. Я говорю, мил человек, что работаю и делаю
разные заказы по поводу чистого. И замечания. И она улыба-
ется, потому что тоже знаком какой выброс, какое скольжение,
располагает к ужину:
- Садитесь, садитесь. Это же наше дорогое.
А я говорю, почему мы вот так расположены и не
слишком думали, что я был печатником там или чтоб знал, как
надо прислонить правильно?
Или, может, я знал меньше?
Или перхоть была?
Они же понимали, что пол там как раз, даже другое
больше, и не знал, почему я верил.
А я что - не брал половины?
Я же райком в утро тревожил и знал все телефоно-
граммы.
Они проверяли. Это шло через Софроню прямиком, даже если там указывалось через десятку, двойку, шестерку.
И смотрели.
Но верить, что разведение точно, и понимать, когда
листы в руках были - отношение не книги. Не по книге. И не
братство тесное, не точное. Мы понимали, почему тогда на
каждом тяжелом углу говорили: “Запахундрия”. Это было там
первое действие по проверке. Точная дата и сразу - сигнал,
сигнализированные, нелишенные, а после только - правильная
почта, правильное золото. Жизнь была правильная. И жили
правильно, потому что я видел, как намечалось, как выровняли
по чистой сердцевине, избавили от этого вот лишнего веса.
Я понимаю, что ты говорила мне, когда так вот накло-
предыдущая страница 52 ПТЮЧ 1997 04 читать онлайн следующая страница 54 ПТЮЧ 1997 04 читать онлайн Домой Выключить/включить текст